В Москве мы остановились в гостинице Академии наук, и все время за нами следили. В некотором смысле это было разумно, поскольку власти чувствовали себя спокойнее, когда кто-то за нами следил во время наших визитов в разные места.

Мы сели поесть небольшой компанией и были уверены, что в комнате находятся жучки для прослушивания. При этом мы хотели поговорить о разных вещах, которые были не предназначены для подслушивания. И мы нашли решение. Мы говорили спокойно, в полный голос, но на каждом втором предложении мы переходили на другой язык. Расчет был на то, что к тому моменту, как они смогут расшифровать содержание разговора, мы уже будем заграницей. Мы говорили на четырех языках и, мне кажется, им не удалось найти четырех переводчиков в то время, чтобы выяснить, о чем же мы говорили.

Потом мы поехали в Петербург. Там у нас тоже была слежка, но более спокойная, чем в Москве. К нам прикрепили сопровождающую, которая оказалась еврейкой. Она говорила на хорошем английском, и мы много с ней много говарили. Мы рассказывали ей шутки о России, но ей не всегда было комфортно их слушать.

 Когда я впервые приехал в Советский Союз, все казалось мне странным и невероятным.

Прежде всего, я ехал без визы. При пересечении границы, когда пограничник спросил меня, где моя виза, я ответил, что мне обещали все устроить. Я прождал три или четыре часа. Те люди, которые должны были встретить меня, прислали женщину. У нее был отличный английский язык. Она была весьма элегантной и, поднося к губам длинную тонкую сигарету, выглядела как классическая шпионка из старых фильмов.

Дама представилась и сказала, что будет нашим экскурсоводом. Я спросил ее, откуда у нее такой английский, и она ответила, что преподает этот английский в университете. Я ее немного поэкзаменовал и понял, что никакая она не учительница английского. Так как меня предупреждали, что в Советском Союзе свободно говорят на иностранных языках только кэгебешники, с ней все стало ясно.

В конце концов меня впустили, но без паспорта. И на протяжении всего визита я был без единого документа. Я не думаю, что в то время в Москве находился кто-то еще без каких-либо документов.

Позже вместо той женщины нам прислали мужчину, который рассказал, что был шпионом в Америке, и это время очень полюбил бейсбол.

До приезда я поставил условие - я прочту четыре лекции: в Институте космических исследований, в Институте стран Азии и Африки и две дополнительных для широкой публики.

После лекции в Институте стран Азии и Африки у меня сложилось впечатление, что никто не понял, о чем я говорил (темой ее были взаимоотношения между различными танахическими аспектами и пластическим искусством того периода). Похоже было, что аудитория не разбиралась ни в первой, ни во второй области.

На лекции были две женщины, которые знали иврит. Одна из них, очень талантливая, как вскоре выяснилось, еврейка, сказала, что изучала иврит. А вторая говорила настолько свободно, что меня это поразило, и я спросил у нее, откуда у нее такой иврит. «Я выросла в Петах-Тикве», - сказала она. Оказывается, ее родители были субботниками, которые эмигрировали в Израиль, однако, впоследствии решили вернуться в Россию. А в институт ее приняли на работу из-за того, что она знала иврит, но при этом не была еврейкой.

В Институте космических исследований аудитория состояла из ученых - специалистов в этой области.

С третьей лекцией (тоже в научном учреждении) я согласился выступить только при условии, что двери будут открыты для широкой публики. Тема лекции не была определена заранее, и я решил провести дискуссию по вопросу о том, почему революция в России потерпела неудачу.

Но советский человек ведет себя как советский человек... «Они» прибегали к различным уловкам, чтобы мое выступление не состоялось, несмотря на то, что не знали, о чем я буду говорить. Но так как обещание было дано, время и место встречи все же было назначено.

Однако на следующий день нам сообщили об изменения, и так продолжалось ежедневно - новое место, новое время. И тогда произошла интересная вещь: спонтанно собралась группа молодых людей, которые передавали информацию о том, где и когда состоится лекция. Это была очень трудоемкая работа, так как в Советском Союзе не существовало телефонных книг. Если ты не знал номер телефона человека, раздобыть его было непросто. И все же эти ребята достигли своей цели, и на встречу пришла публика, не только ученые.

Я этого не организовывал, я никого там не знал, они все сделали это сами. Это произвело на меня сильное впечатление.

Продолжение следует.

Тема: Проблема еврейской самоидентификации - «кто такие евреи?» 

Аннотация: размышления над проблемой еврейской самоидентификации («кто такие евреи?»), анализ различных существующих формулировок (исторической, конфессиональной, религиозной) понятия «еврейский народ», определение фактора, обуславливающего принадлежность человека к еврейству, через осознание семейной связи с «Домом Яакова» (общиной Израиля) и принятие на себя обязательств перед этой семьёй, замечания о природе прозелитизма (гиюр).


Буря, сотрясающая основы еврейского мира, вызванная вопросом о том, кто является евреем, не затрагивает существа проблемы: а можно ли дать исчерпывающую формулировку понятию «еврей», не нуждающуюся в дополнительных определениях? Между тем в ответе на этот вопрос - определение не только принадлежности к еврейству, но и самого смысла существования народа Израиля.

Для многих не очевидно наличие у еврейства собственной внутренней сущности, не подпадающей под стереотипы, созданные его многочисленными врагами. Точное определение даст возможность людям, ощущающим свою принадлежность к нашему народу, избавиться от сомнений при самоидентефикации, обрести перспективу - и при этом не столь важно, будет ли такая дефиниция носить национальный, религиозный или биологический характер. Важно, чтобы она раскрывала суть проблемы, - а значит, определяла рамки еврейского бытия. 

В течение многих поколений принадлежность к еврейству связывалась с определенным образом жизни и мировоззрением: евреем назывался человек, избравший тот способ существования, который диктовал ему иудаизм – так что вопрос, о котором мы говорим, тогда попросту не существовал. Хотя согласно еврейскому закону отошедший от иудаизма остается евреем, было совершенно очевидно, что он тем самым пренебрег своим еврейством и, стало быть, перестал быть «настоящим» евреем – независимо от того, сменил ли этот человек вероисповедание. Поэтому на протяжении почти всей нашей истории еврейство оставалось монолитной группой, единство взглядов и чувств которой определялось религиозной общностью. 

В девятнадцатом веке, с началом эмансипации, ситуация стала меняться. Все большее число сынов Израиля отходили от иудаизма, не переставая, однако, считать себя при этом евреями, и сегодня именно они составляют большинство в нашем народе. В чем же состоит еврейство этих людей? С точки зрения ретроспективной, исторической все они – либо вовсе не евреи, либо если и евреи, то неполноценные. Хотя Закон рассматривает последних как «согрешивший Израиль», остающийся все же Израилем, - в свете многовекового понимания термина «еврейство» они не являются таковыми.

Это относится не только к тем, кто считает себя нерелигиозными, но и к некоторым идеологическим течениям – в первую очередь, конечно, к реформистам и большинству консерваторов, отрицающих традиционный еврейский образ жизни. Что касается их, то дело здесь не в различном понимании еврейского законодательства, а в отрицании ими абсолютного авторитета Торы. Многие века споры между различными течениями в иудаизме лишь способствовали объединению народа. Когда спорящие стороны основывают свои выводы на одних и тех же первоисточниках, одинаково авторитетных для них, то даже в случае разногласий по поводу толкований Писания или смысла сказанного в книге "Зоhар" всегда имеется общий базис, как бы далеко ни расходились их выводы. Сегодня же для ортодоксов с одной стороны и реформистов с консерваторами с другой этот базис не существует.

Таким образом, в историческом понимании термина «еврейство» евреями являются только те, кто принадлежит к ортодоксальному направлению в иудаизме. Возникла очень странная ситуация, при которой лишь меньшинство в народе может по праву им называться. Именно поэтому вопрос о том, существует ли универсальное определение еврейства, которое было бы корректным по отношению к большинству народа Израиля в нашу эпоху, обретает особую остроту. 

Теоретически нетрудно выделить некие характерные черты или абстрактные идеи, которые составят суть формулы, устраивающей максимальное число людей. Однако сомнительно, будет ли она справедлива вне связи с еврейской историей. Тем не менее, пропасть, существующая между ситуацией, имевшей место в прошлом, и сегодняшней, как бы заведомо исключает возможность дать определение, основанное на исторических критериях.

В жизни народа Израиля история занимает совершенно особое место. Все остальные народы объединяет общее происхождение, страна проживания, язык, культура. Евреи сегодня рассеяны по всему миру, их древний язык является разговорным только для израильтян, с отходом от религии распадается и культурная общность, поскольку в основе еврейской культуры лежит иудаизм. Существует, конечно же, ивритская культура и, быть может, культура светского еврейства, но она не адресована всему народу – даже самые первоклассные произведения, составляющие ее, удовлетворяют лишь потребности израильтян и тех, для кого иврит является родным языком. С этнической же точки зрения трудно утверждать, что существует такой единый этнос как евреи. Потерпели неудачу и попытки юдофобов отыскать объединяющие всех иудеев этнические черты. Географическая разобщенность, с одной стороны, и принятие в свою среду прозелитов – с другой, за долгие века размыли эти черты. Даже не зная точно, сколь велика среди евреев доля принявших иудаизм и их потомков, можно констатировать, что сам факт растворения их в еврейской среде лишает силы концепцию этнической общности евреев. 

Таким образом, нам остается признать следующее: единственное, что нас объединяет, - это история. История еврейского народа и есть его родина.

Следует подчеркнуть, что эта дефиниция отвечает требованиям, которые мы предъявляли к искомой формуле, верной для всего дома Израиля, - тогда как конфессиональная дефиниция носит в значительной мере внеисторический характер. Поскольку, согласно раби Саадье-гаону, «наша нация только благодаря Торе своей является нацией», а сама по себе Тора не может рассматриваться как культурно-историческое явление, - всякий, кто придерживается ее, - еврей, и ни его прошлое, ни предшествующая история не имеют формирующего отношения к его еврейству. Другими словами, вне религиозного определения еврейства единственно возможная дефиниция – историческая. 

Дать осмысленное определение тому, что такое еврей в наши дни, означает найти менее строгие критерии в сравнении с теми, которые предлагались в рамках ортодоксального мировоззрения.

Не выдерживают критики большинство предлагаемых в Израиле определений, связывающих еврейство с существованием еврейского государства, а также попытки воспользоваться для этого расхожим выражением «светоч народов», которое носит столь общий характер, что вообще теряет какой бы то ни было смысл. 

Чем более универсальный характер приобретает формула, расширяя свои рамки для все большего числа людей, тем меньше остается в ней еврейской специфики. Нечто подобное мы находим в Талмуде при рассказе о попытках сформулировать суть Торы. Как известно, она содержит шестьсот тринадцать заповедей. Однако уже Давид выделил из них одиннадцать основополагающих, Йешаяhу сократил это число до шести, а Миха – до трех. Наконец, Хавакук свел всю сущность Торы к одной фразе: «…Праведник верой своей жив будет» (2:4) . В этом же плане можно рассматривать слова hилеля, определившего суть Учения так: «Не делай ближнему то, чего ты не желаешь себе». Еще более радикален раби Акива, который свел Тору к формуле «Люби ближнего как самого себя». Наконец, по Бен-Азаю, Тора сводится к принципу «По образу [Своему] Б-г создал человека».

Те, кто пытается воспользоваться плодами их поисков для создания новых этических псевдоиудейских учений, попадают в ловушку – ведь подобный подход всегда был чреват серьезной проблемой: несмотря на то, что все перечисленные выше мудрецы, искавшие универсальную формулировку, не пытались, конечно же, умалить значение каждой из заповедей, те, кто делает сегодня их высказывания своими лозунгами, приводят именно к этому. Находки наших учителей превосходны, они вполне могут служить эпиграфом к иудаизму в любую историческую эпоху - однако именно в этом состоит и их слабость сегодня: начертанные на знаменах идеологических движений, они теряют еврейскую специфику. Вот почему различные течения в еврействе, которые пытались принять их за основу, неизменно либо возвращались к иудаизму во всей его полноте, либо были вынуждены разработать собственную систему этических норм, имеющую к нему весьма отдаленное отношение. 

Главный недостаток подобного «христианства без креста», как метко именуют подобные попытки, состоит не столько в приближении к этой менее требовательной религии, сколько в выхолащивании из новых учений специфически еврейского содержания. Большинство предлагаемых ныне определений еврейства настолько общи, что ничего национального в себе не содержат; тем более (а может быть, именно поэтому) они неспособны служить «светочем для гоев». Все эти клише последнего времени типа «превратить пустыню в цветущий сад», «построить общество социальной справедливости» и «освобождение народов», даже если их объединить единой формулой, все равно недостаточны, чтобы образовать нечто сугубо еврейское.

Такова с давних времен судьба всех подобных попыток. Замена всех заповедей на одну лишь «люби ближнего», несомненно, придает ей некую пикантность, но в отрыве от всех прочих она становится настолько размытой, что теряет всякий смысл.

Если судить только по результатам, к которым приводят подобные «общие» определения сути еврейства, можно подумать, что оно вообще не имеет уникального характера. На самом же деле они уводят в сторону от еврейского содержания, которое представляется тем, кто предлагает эти формулы как основу своей идеологии, чем-то ограниченным и даже пугающим. И поскольку весь смысл их поисков сводится к тому, чтобы избежать всяких национальных особенностей в определениях, последние в принципе не могут содержать в себе какой-либо конкретный смысл.

Вывод из всего сказанного весьма прост, хотя и может кому-то показаться странным: чтобы стать универсальным, определение сути еврейства непременно должно включать в себя однозначное указание на его специфику, то есть на отличие еврея от «человека вообще». Ведь тот, кто, к примеру, определяет еврейство как общность, основанную на исполнении заповедей, уже может не добавлять, что речь идет об иудаизме. И это именно то, чего не хватает «обобщающим» определениям: примечания «при условии, что речь идет о евреях». Как бы ни определять еврейство – как некую идею, образ жизни и тому подобное, - формулировка станет верной лишь настолько, насколько при этом будут подчеркнуты специфически еврейские особенности.

Поэтому принадлежность человека к еврейскому народу определяется иначе, чем принадлежность людей к другим народам (по рождению, вере и другим признакам), - а это означает, что искомая формула должна включать в себя четкую констатацию специфики национальной связи евреев между собой - связи, существовавшей во всех поколениях.

Что именно создает эту специфически еврейскую связь – вопрос непростой. Мы уже отмечали, что евреев нельзя считать народом, руководствуясь общепринятыми критериями. Начиная с разрушения Второго Храма, а возможно, и раньше, большинство евреев не живут в одной стране, не имеют общей государственности. Даже еврейская история Эрец-Исраэль при всей ее национальной значимости – всего лишь история небольшой группы евреев на Святой земле. И все же внутренняя связь между ними и их собратьями в диаспоре не прекращалась никогда, и природа этой связи загадочна. И хотя еще Аман говорил: «…Есть один народ, рассеянный среди народов и обособленный, и законы у него иные, чем у всех народов…» (Книга Эстер, 3:8), – ни он, ни кто бы то ни было другой не понимал сущность этого народа.

Определения особой связи между евреями как конфессиональной и самого еврейства как религиозной общности явно недостаточно. Да, иудаизм – религия сынов еврейского народа, однако не каждый из них исповедует ее, а посему определение еврейства только в религиозных терминах никак не разъясняет его специфику. 

Существует, однако, такое понимание этой специфической связи, которое справедливо по отношению ко всей еврейской истории и остается таковым и по сей день, Оно было выработано самими евреями задолго до всех попыток «минимизировать» суть Торы. Согласно ему народ Израиля – не народ в обычном смысле этого слова, а некая группа людей, связанных родством, – семья.

«Бейт-Яаков», «Бейт-Исраэль» («Дом Яакова», «Дом Израиля») – распространенные самоназвания нашего народа, и все они утверждают наличие этой связи между нами, существующей изначально и пронизывающей всю нашу жизнь: неистребимое ощущение родства.

Принадлежность человека к еврейству определяется не только генетическими, культурными или эмоциональными факторами, как у других народов. Она не определяется и местом рождения. Членство в семье не добровольно, ее не выбирают. Человек может не симпатизировать другим ее членам, даже действовать во вред им – но одного он не волен сделать: разорвать свою сущностную связь с ними, избавиться от ощущения принадлежности к ним.

Это, кстати, разъясняет, почему Израиль, несмотря на все грехи, тем не менее, остается Израилем, – ведь принадлежность к «Бейт-Исраэль» просто не может быть отменена. В сущности, иудаизм не может быть определен как религия в обычном понимании – то есть как набор универсальных истин, несущих человечеству «благую весть». Это не означает, конечно, что иудаизм не обладает универсальными ценностями, однако по сути своей он является все же не более чем способом жизни «Бейт-Исраэль», своего рода кодексом поведения семьи Яакова, и только ее. Иудаизм не является религией, которая досталась евреям случайно, – он был предназначен для них. Из этого понятно, почему евреям всегда было чуждо миссионерство, в чем нет ничего от высокомерия или сепаратизма; это – жизненная позиция, выработанная в семье, живущей по своим законам и обычаям. Прозелитизм подобен вхождению после замужества молодой жены в дом супруга. Соответственно этому и отношение евреев к принявшим иудаизм сродни отношению семьи к присоединившимся к ней чужакам: любовь к ним сочетается на первых порах с понятной настороженностью.

Определение связи, объединяющей народ Израиля, как семейной, а не национальной, принципиально: семейные узы отличаются от всех других видов связи между людьми, кроме всего прочего, своей эмоциональностью. Ощущение родственности – первое и, пожалуй, самое фундаментальное из человеческих чувств. Оно древнее не только национальной, но и племенной связи. Семейные узы примитивны и, в сущности, иррациональны, ибо основаны не на идеологии, а на неуловимом и экзистенциальном ощущении общей принадлежности. И поскольку последняя изначальна и нерациональна, она не может быть отменена по воле самого человека.

Тот факт, что евреи чувствуют свою привязанность к своему еврейству именно как неустранимую принадлежность к некой семье, подтверждается омерзение, которое испытывает всякий еврей, даже атеист, к выкресту. Такое же чувство возникает у членов семьи по отношению к тому, кто предает и покидает ее. Они не воспринимают такой уход как свершившийся факт, ибо из семьи по-настоящему выйти нельзя, тем не менее само намерение сделать это вызывает у них отвращение.

Итак, «Бейт-Исраэль», «Бейт-Яаков» – это действительно семья, но не в биологическом, а в метафизическом значении этого слова. Это общность, подобная семейной в главной ее особенности: нерасторжимом ощущении принадлежности к ней, которым обладает каждый еврей. В то же время это общность особая, специфическая. В чем же состоит суть этой семейственности? 

Понять это поможет нам осмысление природы прозелитизма, ибо в отличие от того, кому иудаизм достался в наследство, тот, кто проходит гиюр, присоединяется к народу Израиля сознательно, усыновляется или удочеряется семьей, и при этом характер существующих в ней связей становится очевидным. Есть некоторое число законов, отделяющих прозелитов от остальных евреев, однако они являются лишь внутрисемейными перегородками, подобными тем, которые отделяют потомков Аhарона-первосвященника от других членов семьи. Возникает вопрос, как когда и каким образом принявший иудаизм становится частью дома Израиля. В наших святых книгах сказано, что «принявший еврейство подобен только что родившемуся младенцу» и поэтому считается свободным от всех прошлых семейных связей. Став евреем, человек, вне всякой связи со своей расовой и национальной принадлежностью, теряет биологическую связь со своей прежней семьей. Необходимым условием для прохождения гиюра, без которого он не имеет реальной силы, является желание присоединиться к дому Израиля на любых условиях. Семья усыновляет прозелита не благодаря его условному приобщению к ее праотцам (хотя он – «сын Авраhама, отца нашего», он не считается в том же смысле сыном Яакова), а потому, что он хочет принять на себя ее законы и традиции, предписанные иудаизмом. 

Изречение Талмуда «Отец твой – Святой [Творец], благословен Он, мать – община Израиля» – это не аллегория и не отвлеченная теологическая формулировка, но выраженное в поэтической форме определение еврейской семейственности. Народ Израиля – семья, его дети – братья и сестры, сыновья и дочери одного Отца. Но этот Отец – не Авраhам, не Ицхак, не Яаков, хотя они и являются ее праотцами в историко-биологическом плане; не ими создана эта особая еврейская связь. Она порождена отцовством Б-га. Вряд ли можно выразить эту мысль лучше пророка, сказавшего: «Только Ты – Отец наш, ибо Авраhам не знает нас и Исраэль не признает нас своими; Ты, Господь, - Отец наш; Спаситель наш – от века Имя Твое» (Йешаяhу, 63:16). 

Эти слова – «Ты – Отец наш» – не порождение религиозного экстаза, не теологическое кредо, но уверенная констатация чуть ли не биологического факта. Отношение к Б-гу в иудаизме не является умозрительным, как в других религиях. Напротив – это отношение членов семьи к своему отцу, само по себе достаточное для привязанности к Нему, равно как и для единства народа в этой привязанности. «Друг сердечный, Отец милосердный» – так обращаемся мы к Всевышнему. То, что называется «религией Израиля», есть фактически лишь система родственных отношений, семейных традиций. 

Помогает ли это понимание определить, в чем состоит в наши дни еврейство человека, который не соблюдает заповеди, иначе относится к Б-гу или вообще отрицает Его существование? Безусловно. Ведь принадлежность к еврейскому народу, как следует из нашего понимания, не зависит от согласия с теми или иными идеологическими принципами, как не зависит она и от наличия каких-либо «объективных признаков» еврейства. Эта принадлежность – семейная, а ощущение принадлежности к семье лежит в совершенно иных пластах души, и оно неистребимо. Сын может не понимать сути своей связи с отцом, более того – может даже отвергать ее наличие и даже само существование отца. Тем не менее он остается его сыном.

Многие, возможно, не согласятся с изложенным здесь толкованием их еврейства. И, тем не менее, в их неосознанных переживаниях, отдают они себе в том отчет или нет, сохраняется это неизъяснимое ощущение именно родственной связи со всеми другими евреями. И отсюда берет начало основное свойство «царства священнослужителей и народа святого»: понимание этой миссии, своего долга и высшего предназначения «сыновей Б-га живого», которое проявляется в великом множестве различных форм, всегда имеющих общее содержание. Отсюда же – ощущение связи с другими евреями, ощущение непонятное, удивительное и вызывающее тревогу во времена кризиса, в пору поисков своего места в мире, в пору, заставляющую еврея почувствовать, что он является сыном своего Отца и его место – рядом с другими Его сыновьями.

Один из сюжетов, сопровождающих праздник Шавуот, это Мегилат-Рут. В ней описана история женщины родом из другого народа, которая присоединяется к народу Израиля. Рут представлена в положительном свете, и ее действия заслуживают уважения. История Рут - один из первых примеров в еврейской истории женитьбы вне еврейской семьи. Но как раз положительное описание Рут в книге показывает нам, что проблематичность смешанных браков не в другой национальной принадлежности или в другом генофонде, - идеям, связанным с чистотой расы, нет места в еврейском мире. Поэтому брак с тем, кто ведет себя, как Рут, присоединяется к еврейскому народу и всецело идентифицируется с ним как с национальной, так и с религиозной точки зрения, не является проблематичным и не относится к категории смешанных браков.
Когда речь идет о смешанных браках, подразумевается ситуация, в которой нееврей (или нееврейка) не хочет или не может присоединиться к еврейскому народу и остается таким же, как прежде (конечно, в рамках взаимной адаптации супругов друг к другу). Вопрос смешанных браков поднимается в Танахе (абстрактно в книге «Дварим» и более конкретно и четко в книге «Эзра»). Эти отношения могут иметь деструктивные последствия как с точки зрения еврейства еврейского партнера, так и с точки зрения самоопределения детей, рожденных в таком браке.
Несмотря на теоретическую возможность того, что супруг-еврей продолжит придерживаться своего мировоззрения и еврейского образа жизни, на практике вероятность такого развития событий очень низка. Каждые отношения, даже при наличии одного яркого и доминантного супруга, это партнерство, даже если супруг-нееврей не является в этом партнерстве ведущим. Он или она неизбежно направляют свою пару и всю семейную жизнь в другом направлении. Кроме того, практика показывает, что смешанный брак - это признак того, что супруг-еврей не находится полностью в мире со своим еврейством и следовательно, более открыт и подвержен влиянию мужа или жены. Эти факторы влияют не только на связь пары с еврейством, а на всю ее жизнь. Когда человек живет в условиях постоянного внутреннего дискомфорта, он также наносит ущерб своей личности. И в этом случае не имеет значения, сколь велика любовь супругов друг к другу. Можно провести параллель с профессиональной сферой: иногда человек вынужден заниматься нелюбимым делом. Это может длиться всю жизнь, но нельзя не заметить, что такая ситуация отрицательно сказывается на его душевном состоянии.
Еще более сложная проблема, связанная со смешанными браками, возникает в случае появления детей в такой семье. Даже у маленького ребенка, а тем более у подростка, есть элементарная потребность в ощущении своей личности. Даже у младенца есть собственное «я», и в процессе взросления ребенок начинает не только инстинктивно осознавать это «я», но и чувствовать потребность в самоидентификации и определении своего места в  контактах с окружающими. Проблема самоидентификации сегодня стоит острее, чем в прошлом. При отсутствии традиционного консервативного общества перед человеком открывается множество возможностей, их выбор неограничен. Один из основных компонентов «я» - это социальная принадлежность и определение самого себя. Сегодняшний мир полон людей, на протяжении всей своей жизни страдающих от того, что так и не определились. Причиной некоторых душевных проблем является либо несформированность личности, либо ее раздвоение. Дети, рожденные в смешанных семьях, по определению разрываются между двумя принадлежностями. Даже в том случае, когда семья пытается скрыть различия или минимизировать их, объективно они продолжают существовать. Такая ситуация ставит детей перед необходимым выбором одной принадлежности. В противном случае они застревают посередине.
Даже когда ребенок решает сделать однозначный выбор, это непростой душевный процесс, так как он включает в себя определенную меру отторжения (не всегда по желанию) от второй стороны - ее наследственности и личностных характеристик. Но чаще встречается более сложная ситуация - когда дети не делают выбор, а остаются такими, как есть. В этом случае они остаются раздвоенными, разрываются между двумя принадлежностями. И несмотря на то, что семья с двойной принадлежностью может каким-то образом существовать, человек с двойной принадлежностью будет страдать от этого. В глазах многих этот разрыв не очевиден, то есть, люди не осознают, что их личный кризис является результатом смешанного происхождения. Часто кризис находится настолько глубоко в подсознании, что человек страдает от душевных экзистенциальных проблем, которые в его глазах выглядят философскими вопросами, сложностями в характере, проблемами влечения к противоположным вещам, тогда как у всех них есть причина - его формирование как носителя двух личностей. В такой ситуации находятся многие, причем не только в пору юношеских сомнений, но и в зрелом возрасте. Более того, так же, как многие душевные заболевания, трудности и проблемы возникают не в молодости, а на более позднем этапе жизни. Поэтому, поженившись, смешанная пара может даже не подозревать о различиях между ними, так как на этом этапе они еще не ощущают их. Эти различия можно вытеснить или скрыть, можно их игнорировать, но нельзя избавиться от них по-настоящему. Поэтому помимо национальных сложностей и проблем, связанных с религией, в личностном плане смешанные браки представляют собой непростой и даже иногда опасный союз людей с разными принадлежностями.